> Помогите ребёнку на реабилитацию <

Монашество было для него не уходом от жизни, а приближением к ней ...

  001   002   003  004 
В начало текстаВ конец текста
Византийский образ Спаса осенял на великокняжеском знамени верующие войска Димитрия на том бранном поле, где мы впервые показали татарам, что Русь московская уже не прежняя раздробленная, растерзанная Русь! » [xiv] Перенесенная на русскую почву древняя традиция, по Леонтьеву, получает новое наполнение и придает стабилизирующее значение российскому государству: «В византизме ( греческом, М. Д. ) царила одна отвлеченная юридическая идея: на Руси эта идея обрела себе плоть и кровь в царских родах, священных для народа. Родовое монархическое чувство, этот великорусский легитимизм, был сперва обращен на дом Рюрика, а потом на дом Романовых. Государство у нас всегда было сильнее, глубже, выработаннее не только аристократии, но и самой семьи. » [xv] Если византизм для России – начало созидательное, то в революции писатель видит не прогрессивное движение, а, напротив, упадок. С этим связана его оригинальная и консервативная по духу философская концепция, основанная на соединении эстетики, принципов историзма и органического развития. Жизнь каждого общества, – полагает К. Н. Леонтьев (в прошлом врач) , – представляет собой цикл, подобный циклу в живом организме. Он включает три стадии: «первоначальной простоты», «цветущей сложности» и «упадка, сопровождающегося смесительным упрощением».

С этой точки зрения попытки западного рационализма построить общественно-государственные отношения на основе неких «универсальных» моделей и схем, вошедших в моду в эпоху Просвещения, чреваты, по его убеждению, нарушением логики естественного для каждой страны исторического развития и обеднением той основы, на которой «расцветает» ее культурная индивидуальность.

Во «всесмешении», т. е. стирании границ национальных культур, Леонтьев угадывает начало конца – упрощение перед упадком. Этим определяется и его неприятие национализма в европейском значении этого термина, поскольку в процессе образования наций он усматривает нивелирование культурных различий отдельных исторических общностей. Современная Европа, охваченная этим процессом, представляется ему лишь примером для неподражания: «Нынешний прогресс не есть прогресс развития: он есть процесс вторичного, смесительного упрощения, процесс разложения для тех государств, из которых он вышел или которым крепко усвоился…» [xvi] Повсюду в Европе видны признаки распущенности и профанации под видом свобод: «Везде гражданский брак, преследования католиков, везде презрение к аскетизму, ненависть к сословности и власти» [xvii] Многообразная, не раскрывшаяся еще во всей полноте российская действительность обладает, по мнению, К. Леонтьева неизмеримо большим потенциалом, нежели западный «нивелирующий прогресс».

Не будучи противником развития, вообще, как такового, – Леонтьев, например, высоко ценил петровскую эпоху, и полагал, что именно она заложила основы русского культурного многообразия [xviii], – он, тем не менее, считал, что Россия должна воздержаться от слепого копирования опыта Европы и механической аппликации вызревших на чужой «почве» образцов общественно-политического развития. В современных условиях для России возможны только два исхода: «или она должна в этом прогрессе подчиниться Европе, или она должна устоять в своей отдельности» [xix]. Выражением политического консерватизма Леонтьева послужил известный афоризм: поскольку явления эгалитарно-либерального прогресса схожи с явлениями разложения, «Россию надо подморозить».

Константин Николаевич надеялся на то, что союз России и православных славянских государств в форме конфедерации (а не федерации, более жесткой по своим требованиям и менее бережной в отношении сохранения местных национальных и культурных особенностей) в будущем может обеспечить ей значение исторического центра христианского мира и уберечь от революционного кризиса. Противоположностью нивелирующего европеизма должно было, по его замыслу, стать «новое разнообразие в единстве, всеславянское цветение с отдельной Россией во главе» [xx]. Политическая концепция К. Н. Леонтьева, не бесспорная в отдельных ее частях, тем не менее, неожиданно приобрела современное звучание в последние десятилетия, когда процесс глобализации начал встречать противодействие со стороны защитников национальных культур. В Европе это вызвало повышенный интерес к классике консервативной мысли, к произведениям таких мыслителей, как Э. Берк, Ж. де Местр, к наследию немецких романтиков. В России одним из самых ярких образцов политического и культурного консерватизма остается наследие Константина Леонтьева. …Двадцать лет жизни было отдано публицистике. В произведениях Леонтьева нашли отражение самые острые политические вопросы его времени: балканский и польский, состояние современного российского либерализма и народничество, проблемы общественного и христианского просвещения.

Содержание же внутренней христианской жизни тайна: за эти годы под руководством старца Амвросия были получены необходимые знания, приобретен и некоторый опыт послушания, и наконец, пришло время для важнейшего шага. 23 августа 1891 года в Предтечевом скиту Оптиной пустыни Константин Николаевич принял тайный постриг с именем Климента. А через два месяца, 12 (24) ноября 1891 г. земная жизнь Леонтьева, монаха Климента, закончилась. Знавший и ценивший его В. В. Розанов свидетельствовал, что монашество было для него не уходом от жизни, а наибольшим приближением к жизни истинной, освобождением духа.
  001   002   003  004 
В начало текстаВ конец текста

Предыдущий текст

Источник текста

Вам может быть интересно:

климентом зедергольмом | клименте viii | оптина пустынь | хризостом столич | захария хризополитан |
Постоянная ссылка: Монашество было для него не уходом от жизни, а приближением к ней Православие.Ru
> Помогите ребёнку на реабилитацию <
ПОИСКОВ.РФДля Вебмастера